![Жители Калмыкии отметили день депортации. Элиста, 29 декабря 2020 г. Фото Бадмы Бюрчиева для "Кавказского узла" Жители Калмыкии отметили день депортации. Элиста, 29 декабря 2020 г. Фото Бадмы Бюрчиева для "Кавказского узла"](/system/uploads/article_image/image/0022/224487/view_new.jpg)
29 декабря 2020, 20:26
Запрет на массовые мероприятия не помешал жителям Калмыкии отметить день депортации
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО "МЕМО", ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО "МЕМО".
Жители Калмыкии традиционно почтили память погибших во время сталинской депортации у памятника «Исход и возвращение» в Элисте. Власти фактически проигнорировали дату, не предложив программу мероприятий, а также не обеспечили санитарно-эпидемиологическую безопасность на территории мемориала, заявили активисты.
Как писал "Кавказский узел", 28 декабря является днем национальной скорби для калмыцкого народа. Согласно республиканскому законодательству, этот день нерабочий. В прошлом году 28 декабря в Элисте прошло несколько официальных мероприятий памяти жертв депортации калмыков. В их числе митинг-реквием и премьера фильма «Прощай, земля калмыцкая». Публицист Валерий Бадмаев провел свою акцию, посвятив ее первому в Калмыкии митингу в память о депортации калмыцкого народа.
28 декабря в 1943 году в соответствии с указом президиума Верховного Совета СССР о ликвидации Калмыцкой АССР войсками НКВД была проведена операция под кодовым названием «Улусы» по выселению калмыков в регионы Сибири и Дальнего Востока. В вину калмыкам вменяли измену Родине, вступление в организованные немцами воинские отряды, организацию антисоветского повстанческого движения. Депортация калмыков рассматривалась также как средство урегулирования национально-политического конфликта (по определению Иосифа Сталина), возникшего с калмыками. Общее число выселенных калмыков с учетом солдат и офицеров, выведенных из боевых частей, составляло около 120 тысяч человек, говорится в справочном материале «Кавказского узла» «Депортация калмыков».
Мероприятия ко Дню памяти жертв депортации прошли в неформальной обстановке
С 11.00 мск до 11.30 мск 28 декабря у памятника «Исход и возвращение» в Элисте побывало около 70 человек, охрану порядка и безопасности движения на территории, прилегающей к мемориальному комплексу, обеспечивали десяток полицейских и один экипаж ДПС. Жители Калмыкии, по традиции, обходили вокруг памятника по спиральной дорожке, возлагали к мемориалу венки и цветы, зажигали лампадки, угощали друг друга чаем и борцоками (пышки из сдобного теста), передает корреспондент «Кавказского узла».
Примерно в 9.00 мск к памятнику приехали глава Калмыкии Бату Хасиков, председатель правительства республики Юрий Зайцев и спикер Народного хурала Анатолий Козачко, сообщил корреспонденту «Кавказского узла» сотрудник полиции, дежуривший у мемориала. «О времени их приезда нас заранее не информировали, потому что официальные мероприятия не планировались. Хасиков выступил перед собравшимися с небольшой речью, возложил цветы и уехал», – рассказал полицейский.
«Мы понимаем, что сейчас пандемия, и соблюдаем меры предосторожности. Но мы обязаны прийти и отдать дань памяти», – цитируются слова Бату Хасикова, сказанные у мемориала, в сообщении на официальном сайте главы Калмыкии.
Монахи Центрального хурула Калмыкии 28 декабря провели молебны по жертвам сталинской депортации как в самом храме, так и у памятника «Исход и возвращение», где возложили цветы к мемориалу, сообщила пресс-служба буддийской организации. «Сегодняшний молебен я хотел бы посвятить старшему поколению, пережившему все трудности и страдания и благодаря которым у нас есть республика», – сказал шаджин-лама (верховный лама) Калмыкии Тэло Тулку Ринпоче, предваряя ритуал в хуруле, говорится в сообщении на странице Центрального хурула Калмыкии в Facebook.
Из-за ограничений, связанных с пандемией, наиболее заметные культурные мероприятия прошли в соцсетях. Активисты сообщества «Калмычки за рубежом» накануне 77-й годовщины депортации калмыков в течение недели выкладывали на своем YouTube-канале ролики, посвященные трагичной дате. «Проект группы «Калмычки за рубежом» – это 84 фотографии и 14 видео, три аудио со стихотворениями и два – с песнями, 16 страниц печатного текста воспоминаний», – говорится на странице в Facebook представительницы сообщества Полины Шараповой.
Трансляция онлайн-концерта, посвященного Дню памяти жертв депортации, прошла 28 декабря на Instagram-странице заслуженного деятеля искусств Калмыкии, композитора и исполнителя своих песен Аркадия Манджиева.
К памятному дню приурочили премьеру в Instagram музыкальной композиции «Исход и возвращение» – современного прочтения народной песни «Ээджин дун» («Песня о матери») – заслуженные артисты республики Лиджи Горяев и Кутлан Мукубенов, а также автор оригинального текста Александр Ванькаев и музыкант Сергей Джиджиков.
Оппозиция раскритиковала организацию мероприятий у памятника «Исход и возвращение»
В условиях пандемии власти республики обязаны были обнародовать программу мероприятий на 28 декабря и обеспечить санитарно-эпидемиологическую безопасность на территории памятника, поскольку «было понятно, что люди все равно придут», заявил корреспонденту «Кавказского узла» активист движения «Элиста – это наш город» Церен Басангов.
«По-моему, руководство республики просто проигнорировало событие. Я не видел официальных сообщений ни об отмене мероприятий, ни о порядке их проведения. Хотя сейчас, на фоне угрозы распространения коронавируса, четкая маршрутизация даже более актуальна, чем в предыдущие годы. Ведь было понятно, что люди все равно придут и что будет очень много стариков. Власти могли бы организовать у памятника какой-то санитарный пункт – измерять температуру, выдавать средства индивидуальной защиты. Или, как минимум, опубликовать программу мероприятия и правила поведения участников. Программа помогла бы избежать риска столпотворения – каждый спланировал бы время своего посещения мемориала», – сказал Басангов.
К 29 декабря в Калмыкии за сутки было зарегистрировано 99 новых случаев заражения коронавирусом, и общее число зараженных в республике с начала пандемии достигло 14592. Из них 200 человек умерли от коронавируса, 12268 выздоровели. Активных больных в республике насчитывается 2124. По данным сервиса "Яндекса" "Коронавирус: статистика" на 29 декабря, Калмыкия занимает четвертое место среди регионов России по числу случаев заражения на 100 тысяч человек. Республика с показателем 5298,2 уступает лишь Москве, Алтаю и Ямало-Ненецкому АО. По данным на 1 января, население Калмыкии составляет 271 тысячу человек, информирует сайт Росстата. На главной странице "Кавказского узла" шесть раз в сутки обновляется карта с числом зараженных коронавирусом на юге России, а информация о динамике распространения коронавируса, в том числе в Калмыкии, содержится в обновляемой справке "Кавказского узла" "Коронавирус добрался до Кавказа".
По словам Басангова, риск заразиться коронавирусом не испугал жителей Калмыкии, поскольку депортация была «вопросом жизни и смерти всего народа», и, если бы калмыки не выжили в те годы, «сегодня некого было бы спасать врачам» в ковидных госпиталях.
«Я считаю, что наш народ до конца не реабилитирован. Республика не восстановлена в своих прежних границах. Репрессированные жители Калмыкии лишились льгот после монетизации, а те копейки, которые они получают взамен, выплачивает республика (от 700 до 1360 рублей в качестве компенсации коммунальных услуг в летний и зимний периоды и 200 рублей на транспортные расходы – прим. корреспондента «Кавказского узла»). Это унизительно. Потому что потерявшая территорию республика сама – потерпевшая сторона. И недавняя история со [спикером парламента Хакасии Владимиром] Штыгашевым показывает, что, несмотря на формальное признание акта геноцида в отношении калмыков, государство не раскаялось в своем преступлении», – констатировал Басангов.
29 января Штыгашев с трибуны парламента Хакасии заявил, что высылке во время Великой Отечественной войны подлежали те народы, где "большинство <...> воевало на стороне фашистов – мужское особенно население". Также Штыгашев отметил, что во время войны было выявлено массовое участие калмыков в вооруженных формированиях, воевавших на стороне Германии. В тот же день Штыгашев извинился за эти слова, указав, что "нет и не было никакого оправдания депортации калмыцкого народа, это трагедия". "Я искренне сожалею, если сказанное о войне мною задело чьи-то чувства", – сказал он. Видеозаписи с этими выступлениями были опубликованы на YouTube-канале ИА "Хакасия". 25 декабря Народный хурал Калмыкии большинством голосов принял обращение к хакасским коллегам с предложением рассмотреть вопрос о соответствии Штыгашева занимаемой должности.
Руководитель Центра развития современной ойратской культуры «Тенгрин уйдл» (Млечный путь) Басан Захаров заявил, что нынешнее руководство республики «не имеет морального права участвовать в памятных мероприятиях» ко дню депортации, поскольку калмыцкое общество так и не дождалось официальной реакции властей на заявления Штыгашева.
«Хасиков в тот раз отделался лишь невнятным бормотанием у себя в инстаграме. Это был плевок в сторону калмыцкого народа. Он наплевал на десятки тысяч погибших в депортации. Я не хотел его видеть на митинге-реквиеме в этом году. А когда стало понятно, что официальные мероприятия не планируются, я написал в соцсетях, что обязательно пойду к памятнику 28 декабря», – рассказал Захаров корреспонденту «Кавказского узла».
При этом, по его мнению, сам по себе митинг-реквием – важен для общества. «Это важно для нации, для понимания, что депортация – знаковое событие в нашей истории. Необязательно, кстати, чтобы власть выступала организатором мероприятия. Но митинг должен проводиться ежегодно, чтобы передавать память новым поколениям», – подчеркнул общественный деятель.
После оправдания депортации калмыков Штыгашев не только не понес наказания, но и был поощрен региональным руководством, сообщила корреспонденту «Кавказского узла» руководитель калмыцкого отделения «Справедливой России» Наталья Манжикова, автор принятого Народным хуралом обращения в адрес хакасского парламента.
«В обращении, которое на сессии 25 декабря поддержали 23 из 27 депутатов Народного хурала, я указала, что руководство Хакасии решило премировать Штыгашева с повышением годовой зарплаты более чем на миллион рублей. Об этом недавно сообщил телеканал «Россия 24». Меня этот факт возмутил. Я считаю, что спикер парламента Хакасии должен сложить с себя полномочия и понести законное наказание за оправдание сталинских репрессий», – заявила Манжикова.
По ее словам, вопрос по Штыгашеву рассматривался в парламенте Калмыкии впервые. «Были многочисленные обращения в правоохранительные органы от жителей Калмыкии, в том числе и от отдельных депутатов. Безрезультатно. Народный хурал до 25 декабря не рассматривал заявления Штыгашева, потому что председатель парламента республики Анатолий Козачко делал все, чтобы замять этот вопрос. И он проголосовал «против», когда депутаты принимали обращение. Инициативу нашей партии не поддержали четыре человека, но я видела только Козачко, потому что сейчас из-за санитарных мер изменилась рассадка в зале заседаний и я вижу только тех, кто находится передо мной», – пояснила депутат.
Комиссия партии "Единая Россия" по этике оценила высказывания Штыгашева как "не соответствующие базовым принципам партии" и потребовала для депутата партийного взыскания. После этого члены президиума хакасского отделения партии единогласно решили наложить на Штыгашева партийное взыскание – предупреждение. При этом Следком отказался от процессуальной проверки слов Штыгашева о депортации калмыков. В ответе на требование калмыцких активистов привлечь к уголовной ответственности спикера парламента Хакасии сообщается, что, согласно лингвистическим исследованиям, выступления Штыгашева носят неперсонифицированный характер с использованием обобщенных формулировок.
Жители Калмыкии рассказали о депортации
Когда началась депортация калмыков, Светлане Бюрчиевой, по ее словам, было два года. О событиях 28 декабря 1943 года она знает по рассказам своей мамы Цаган Мацаковой.
«Мой папа, Канур Мацаков, работал связистом в Троицком [райцентр Целинного района]. О депортации его предупредил начальник 27 декабря. Он выписал папе командировочный лист, напихал в сумку каких-то старых газет для вида и отправил домой, в совхоз «Западный» [ныне «Аршан булг»]. В тот день как раз появились «студебеккеры», на которых потом увозили калмыков. Папа простоял на дороге до позднего вечера – никто не остановился: видят же, что калмык. Тогда начальник сам вышел и поймал машину. Приехав домой, папа пошел к родственникам, и они стали готовиться к высылке. Зарезали корову, разделили на три семьи. Мама успела кое-что сварить в дорогу, собрала мешки с мясом, одеждой. А утром приехали солдаты», – рассказала Бюрчиева.
По словам собеседницы «Кавказского узла», перед погрузкой у ее мамы произошел конфликт с офицером. «У многих калмычек в те времена были сундуки, где они хранили ткани, одежду и прочие запасы. Маме помогли загрузить этот сундук, мешки, которые заготовили вечером. Но командир, как увидел сундук, стал кричать и приказал солдатам снять его с кузова. Пока он проверял другие машины, мама заставила мужчин опять загрузить сундук. Солдаты даже попытались его чем-то накрыть. Но командир увидел. Опять стал орать, ругаться с мамой. Сундук сбросили вниз. Тогда мама слезла с машины вместе с детьми – у меня был брат Очир и с нами жили еще мои двоюродные брат Шарко, сестра Зина и приемная дочь родителей Маша. Мама построила нас пятерых у стены землянки и сказала офицеру: «Расстреливай. Нам все равно там без запасов не выжить». Ткнула пальцем в своих племянников и добавила: «Начни с этих, у них отец воюет на фронте». Офицер схватился за голову и махнул рукой. Сундук опять загрузили», – поделилась семейной историей 79-летняя жительница Троицкого.
Первые детские воспоминания Бюрчиевой о Сибири связаны с чувством голода и смертью брата. «Холод в те первые дни почему-то не запомнился. Видимо, нас какое-то время никуда не выпускали. Папа построил печку-трехходовку, за ней был лежак. Мы целыми днями сидели там. Первая картинка, которую я помню: родители и Маша – ей было уже лет 12 – уходят сажать картошку. Нам, малышам, оставили то ли по одной, то ли по две картошки. И предупредили перед уходом, что взрослых весь день не будет, поэтому картошку надо съесть в обед. Только закрылась дверь – Зина побежала к окну и на калмыцком приговаривает: «Уходят, уходят, уходят. О! Ушли. Давайте есть картошку». Достала чашку, разделила – и мы, конечно, все съели, а потом сидели целый день голодными. А вторая картинка: зима, чужие люди. Потом я уже поняла, что это были похороны Очира. Отец позвал двух соседей-калмыков помочь похоронить. Брат облился кипятком. Взрослые же все на работе, некому было присмотреть. Мама прибежала, вызвала врача. Очира увезли в больницу, мама пришла к нему поздно вечером, потому что с работы нельзя было уходить. Как она потом рассказывала, Очир чувствовал себя нормально, просил забрать домой. И мама хотела забрать, но врач запретил. А утром Очир умер. Ему было семь лет», – рассказала Бюрчиева.
Она посетовала, что все школьное детство «практически не жила с родителями». «Пока училась в школе, все время по интернатам скиталась. В Сибири от дома до школы 14 километров было. А когда в 1958 году вернулись в Калмыкию, мы сначала остановились в «Балковском» (ныне поселок «Бага чонос» Целинного района – прим. «Кавказского узла»), потом папа нашел работу в «Западном», а оттуда мы переехали в «Арнурский». И снова мне до школы – 12 километров пешком. В 1960-м получила среднее образование и поступила в институт», – подытожила Бюрчиева.
Родившаяся на Урале в 1951 году Елена Корсаева в детстве не понимала, что имеет отношение к депортированному народу. «Мой отец, Эрдни Мучиряев, женился на уроженке города Александровска Пермского края Земфире Козловой. Работал он на шахте, неплохо зарабатывал. Мы жили в Углеуральске, в одной из трех комнат коммунальной квартиры с кухней, санузлом, у нас была даже своя стиральная машина. Друзья родителей были русскими. Во время застолий они пели «Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина». Смутно помню, как мы с родителями ездили к деду по отцовской линии в Омск, а потом он к нам заезжал – мы уже провожали его в Калмыкию. Отец никогда ничего не рассказывал о депортации. Я не знаю, как он оказался в Александровске, но однажды мама плакала и обмолвилась, что папа был один в лесу. То ли вагон отцепили, то ли еще что-то произошло, но папа в 19 лет остался один на Урале, а его родители попали в Омск», – рассказала собеседница «Кавказского узла».
Она призналась, что переезд в Калмыкию стал непростым испытанием для семьи. «Кажется, папа сначала сам съездил на разведку. А затем мы уже выехали в Элисту всей семьей: родители, сестра Галина и я. Это был 1959 год. Мы ехали через Москву, сходили там в зоопарк. На меня он произвел впечатление. Из Москвы поездом добрались до Дивного. А потом началась дорога в Элисту через калмыцкую степь... Июль, жара. Мы сильно захотели пить и заехали на какую-то животноводческую стоянку. Хозяйка вынесла ковш воды. Я глотнула и чуть не выплюнула. После уральской воды было очень сложно привыкать к этому вкусу. В Элисте мы пробыли несколько дней, и папе предложили работу начальником каменного карьера в поселке Зунда Ики-Бурульского района. После городской квартиры с удобствами и стиральной машиной мы стали жить в землянке с травой на крыше. Мама на Урале работала кассиром, сельской жизни не знала. Стала учиться печь хлеб, доить коров. Позже, когда мы уже получили квартиру, к нам приезжали дедушка с бабушкой по маминой линии – уговаривали вернуться. Но мама отказалась – та еще «декабристка» была», – поделилась воспоминаниями Корсаева.
По ее словам, в детстве она не различала людей по национальностям, а о депортации калмыков узнала почти подростком. «О депортации я впервые что-то услышала, наверное, в средних классах. Но как это произошло, не помню. Я вообще долгое время не знала, что папа у меня калмык, не знала, почему мы приехали в Зунду. У нас в семье и Пасху, и Цаган сар стали отмечать значительно позже, когда я уже была взрослой. А тогда я быстро нашла себе подруг и стала адаптироваться к новой жизни. К тому же в Зунде жили интересные люди, и все они были разных национальностей. У моей учительницы была фамилия Григорян. Я считаю, что она оказала на меня очень большое влияние. Песням и танцам детей учил украинец Разгоняйло. Вечером он занимался с взрослыми в клубе. Однажды жители Зунды поставили самую настоящую оперетту: с декорациями, вокальными и хореографическими номерами. Супруги Разгоняйло выделялись на фоне других сельчан, как-то по-особому держали себя, были более прогрессивными, что ли. Позже, из разговоров взрослых я узнала, что они были ссыльными», – сказала Корсаева.
«Новое прочтение сибирской истории»
Следы жизненных стратегий и тактик, выработанных в Сибири, можно обнаружить и в повседневной практике современных калмыков, но эти модели поведения не универсальны, а в каждой семье свои, считает доктор исторических наук Эльза-Баир Гучинова, изучающая антропологические аспекты памяти о депортации.
«Я смотрю на фотографии мамы, сделанные в Сибири в пятидесятых годах, – она достаточно элегантно одета: в шляпе, с цветами. Возможно, творческий подход к одежде у наших женщин, умение сделать что-то из ничего – это оттуда. Одежда ведь – социальный знак. Стремиться выглядеть лучше, чем можешь себе позволить, купить на последние деньги туфли, а потом жить впроголодь – это не в каждой культуре одобряется. А в нашей – вполне допустимо», – рассказала корреспонденту «Кавказского узла» Гучинова.
По ее мнению, официальное название памятной даты – «День памяти жертв депортации калмыцкого народа» – неточно отражает ее суть. «Слово «жертв» – из другой лексики. В этот день мы говорим не только о тех, кто погиб, но и о тех, кто выжил. А они – победители, потому что выстояли в схватке с репрессивным режимом. Очень многие из тех, кого я записывала, заканчивали интервью так, как это принято в нашей устной традиции: «Вырастил столько-то детей, столько-то внуков, у всех высшее образование – я счастливый дедушка». Это такой традиционный, жизнеутверждающий месседж: чтобы имя осталось твое», – пояснила антрополог.
То, как нарратив депортации со временем меняется «от трагического к позитивному», можно увидеть на примерах театральных постановок и художественных текстов, посвященных сибирской тематике, добавила Гучинова.
«Мальчик-калмык Боря в повести Алексея Балакаева «Три рисунка» (1963) погибает. Как погибают и все главные герои в спектакле «Араш» (1995, режиссер Борис Манджиев). А вот опера Аркадия Манджиева «Калмычка» (2018) – заканчивается на другой ноте. Русская женщина становится приемной мамой калмыцкого мальчика-сироты и решает поехать с ним на родину, потому что понимает, что там его не будут упрекать в том, что он калмык. Она отказывается от своих социальных связей, работы, дома и едет в неизвестную ей Калмыкию. Это испытание для человека, у которого нет эмоциональной связи с калмыцкой степью. И это новое прочтение сибирской истории: русская женщина выбирает судьбу матери калмыцкого мальчика – и становится «калмычкой», как и называется опера», – рассказала ученый.
Она отметила, что в этом году для публикаций в соцсетях, посвященных депортации калмыков, характерна «визуальность частного документа». «Зачастую – и прошлые годы, и сегодня – пользователи соцсетей просто подают формальный знак: помним, скорбим. При этом иногда делятся фотографиями железнодорожных составов, которые не имеют отношения к депортации калмыков, распространяют неточную информацию, статистику. Но в этом году в моей ленте в Facebook заметно больше фотографий из семейных альбомов, люди стали записывать ролики, надевать национальные костюмы, чтобы спеть песни о Сибири. Мне нравится такой подход. Может быть, память о депортации действительно поможет нам увидеть больше точек соприкосновения – по крайней мере в прошлом», – подытожила Гучинова.
Автор: Бадма Бюрчиев источник: корреспондент "Кавказского узла"